Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...не сделав ничего.
За это царское величество положил на них опалу. Великий государь станет
королевского сына у себя держать в ближнем приятельстве и в государской
большой чести, как государского сына и зятя. Ближние всяких чинов люди
Российского государства будут его, королевича, почитать большой честью, и
будет он одарен всем: города, села и денежная казна будет у него многая.
Государь велел дать ему города большие: Суздаль и Ярославль с уездами и
другие города и села, которые ему, королевичу, будут годны. В вере неволи
не будет королевичу, а в православную христианскую веру греческого закона
крещение всем людям — дар Божий: кого Бог приведет, тот и примет, а воля
Божья свыше человеческой мысли и дела. Которые ближние и дворовые люди
будут при королевиче и захотят служить при его дворе — тем всем
государская милость будет во всем по их достоинству, а неволи им ни в чем
не будет...
Вот как теперь заговорили! Пошли на всякие хитрости, лишь бы страстно
желаемое царское дело привести к благополучному окончанию.
Ближние бояре так рассуждали в думе царской:
— Заполучить бы нам только королевича, так мы его из рук не выпустим!
Само собою все сделается. Чтобы он, пожив с нами да приглядевшись к нашим
обычаям, обласканный царем, отказался сотворить столь благое дело —
перейти в нашу святую православную веру, — может ли такое статься!
Другие говорили:
— Вот и Проестев с Патрикеевым толкуют: королевич, вишь ты, сам сюда
так и рвется, на все готов, отец только упирается, сговариваться с послами
запретил. Дело ясное: не в королевиче тут сила — в одном короле!
— А что король может поделать, коли королевич ему из Москвы отпишет:
«Привел меня Господь Бог совершить благое дело, ради души спасения
присоединился я к святой православной вере греческого закона»?
— Вот это верно, хоть и осердится король, а все же делать ему будет
нечего! Не войной же ему идти на нас! Да и на кого идти? Кто тут причина?
Королевич не малолеток...
— А коли проклянет?
— Ну, где же там! Сына-то ведь, чай, тоже пожалеет... Да ежели и
проклянет, так проклятие еретика не страшно для православного
христианина!.. Нет, клясть не станет... побурлит, посердится и замолчит...
А теперь к чему поднимать это, теперь только обещать все надо. Не сумели
Проестев с Патрикеевым оборудовать это дело, промахнулись на свою голову,
надо думать, Марселис окажется поумнее.
— Надо думать, немец хитрый, бывалый!..
XV
И поехал Марселис в Копенгаген, твердо решившись радеть и промышлять
всякими мерами.
Ему пришлось исправлять все промахи своих предшественников, и он
сразу натолкнулся на всякие препятствия.
Канцлер хотя и принял его, но весьма сухо, и когда он пустил в ход
все свое красноречие, то увидел, что задача нелегка: на все его речи
канцлер только головой качал да помалкивал, наконец сказал:
— Как это королевичу в Москву ехать? Знаем мы теперь людей
московских! Люди они дикие. Что же, ему придется попасть в рабство к этим
диким людям? Обещают что угодно, да ничего не исполнят. Гораздо лучше
оставаться ему в Дании — здесь без всякой беды можно ему прожить и
отцовским жалованием... И это не мое мнение только, — прибавил канцлер, —
так все у нас думают.
Но он сильно преувеличивал — так думали только те, кто имел расчет
желать женитьбы графа Шлезвиг-Голштинского на дочери чешского короля.
Марселис ответил канцлеру:
— Если бы в Москве люди были дикие, то я бы столько лет там не
прожил. Зачем клеветать на московитов, не зная их жизни! Поистине скажу,
хорошо, если бы в Дании был такой же порядок, как в Москве. Никто не может
доказать, чтобы царь не исполнил того, что обещает. Слово свое он держит
крепко не только христианским государям, но и магометанам.
Канцлер ничего на это не мог возразить, а подумав немного, он сказал:
— В Москве многие бояре не хотят, чтобы царь выдавал дочерей своих за
иностранных принцев, и это понятно: бояре желают сами породниться с
царской семьей.
— Московский государь-самодержец, — ответил Марселис, — и делает все
по своей воле. В теперешнем деле нет и не может быть никакого
разногласия — все приближенные царские желают, не меньше самого царя,
этого брака царевны с королевичем Вольдемаром.
Против этого канцлеру возразить опять было нечего, но у него наготове
был новый и меткий выстрел.
— Сначала королевичу, конечно, в Москве будет хорошо, — сказал он. —
Ему, наверное, будут оказывать большую честь, для того чтобы отвести его
от лютеранской веры. Если же он на это не согласится, то перестанут
почитать его.
Хотя Марселису прямо и не говорили ни царь, ни ближние бояре о том,
как они смотрят на это дело, но он, человек проницательный и хитрый,
отлично понимал, на что в Москве метят, поэтому выстрел канцлера попал
прямо в цель и при неожиданности заставил Марселиса смутиться. Однако он
тотчас же справился с этим смущением и, по-видимому, совершенно спокойно
спросил:
— Какое же основание полагать это? Кто так хорошо знает царя и его
приближенных, чтобы заранее решать, как они будут действовать?
Канцлер внимательно глядел на своего собеседника.
— Я их не знаю, — сказал он, — да и говорю не только о царе и его
приближенных, а обо всем московском народе. Может случиться, что не царь и
не приближенные, а именно народ, все московиты, будучи фанатиками, начнут
оскорблять королевича за его преданность лютеранской вере. Я говорил с
некоторыми шведами и голландцами, которые живали в Москве и хорошо знают
московитов, — это их мнение, что так непременно будет.
— Шведы и голландцы нарочно так говорят! — воскликнул Марселис. —
Говорят так, желая расстроить тесный союз Дании с Москвою. На слова их
нечего обращать внимания. Я много лет прожил в московском государстве и
знаю московитов получше этих шведов и голландцев, и я утверждаю, что
ничего подобного нельзя ожидать. Королевич Вольдемар в бытность свою в
Москве всем очень понравился, все его полюбили и желают его возвращения.
Канцлер хитро улыбнулся.
— Вы хороший посол, господин Марселис, — сказал он, — на все умеете
ответ дать, и вас, видно, не переспоришь, но дело не во мне — я тут
сторона, я только исполнитель приказаний моего государя. Поговорите с
графом Шлезвиг-Голштинским, быть может, несмотря на все достоинства
московитов и на то, что его так полюбили, он сам не захочет ехать.
Марселис откланялся канцлеру и отправился к Вольдемару в полной
уверенности, что тут его красноречие будет гораздо более к месту.
Перед своим отъездом из Москвы он обстоятельно говорил с Проестевым и
Патрикеевым, и они убедили его в том, что королевич только и мечтает, как
бы скорей переселиться в Москву и вступить в брак с царевной.
Но и тут Марселиса ожидало разочарование — Вольдемар был уже не в том
настроении, в каком находился перед отъездом из Копенгагена московских
послов.
За эти последние месяцы он часто ездил к матери и поведал ей о своем
деле. Графиня пришла в ужас. При мысли о разлуке с сыном в ней вспыхнула
вся ее прежняя к нему нежность, и она пустила в ход все убеждения, всю
силу, на какую способна мать, хотящая отвратить погибель от своего
ребенка. Ее доводы, убеждения, мольбы и слезы в конце концов подействовали
на Вольдемара.
Что же касается фантастической любви его к неведомой царевне, она не
прошла, она время от времени просыпалась снова, но только время от времени
и ненадолго.
Юный граф Шлезвиг-Голштинский жил весело, часто находился в обществе
красивых женщин, и живая, осязаемая красота сильно вредила красоте
призрачной, неосязаемой, созданной юным и пылким воображением.
Как бы то ни было, Марселис нашел королевича весьма сдержанным, и
наконец после долгого разговора тот прямо сказал ему:
— Право, напрасно вы приехали — это дело так долго тянется, что уже
наконец всем у нас надоело, да и мне тоже. Не знаю, отчего вам так
нравится Москва и вы там живете, — я не нашел в ней ничего интересного. У
меня от моей поездки не осталось никаких приятных воспоминаний, а грубости
и дикости видел я там много.
— Как же мне прикажете понимать слова ваши? — спросил смущенный
Марселис. — Как прямой отказ?
— Нет, — ответил Вольдемар. — Я бы отказался, если бы это только от
меня зависело, но я должен и хочу поступить так, как мне прикажет король,
мой отец. Если он прикажет жениться на царевне, я его не ослушаюсь.
XVI
Марселис после разговора с Вольдемаром стал объезжать и обходить всех
влиятельных людей. Человек бывалый и к обхождению привычный, хорошо
знавший людские слабости, он действовал весьма успешно. Где надо
польстить — польстит, где надо пообещать — пообещает, где надо подарить —
подарит. Партия лиц, желавших брачного союза между Вольдемаром и дочерью
чешского короля, совсем стушевалась, сторонников женитьбы королевича на
московской царевне все прибывало.
Королевич под влиянием разговоров со своими ближними людьми снова
вернулся к прежним мыслям, и наконец Марселису было объявлено, что он
может представиться его величеству и иметь с ним окончательный разговор.
Король согласен на отъезд сына и на его женитьбу, только остается
договориться об условиях.
Марселису дали понять, что теперь все дело в уступках желаниям
короля, что, при малейшем противоречии королевской воле, дело разойдется,
и уже на сей раз бесповоротно. Но Марселис и сам отлично понимал, что это
так.
Король принял его милостиво, но прямо сказал, что прежде всего
необходимо получить из Москвы письменное согласие на все его условия.
Условия же были таковы:
«1) В вере королевичу неволи не будет, и церковь ему будет поставлена
по вероисповеданию.
2) Королевич от всех людей высокого и низкого, духовного и мирского
чина должен быть почитаем царским зятем, чтобы ему над собою никакого
начальства не иметь, кроме царя и царевича, — их он будет почитать своими
государями, а больше никого.
3) Королевичу и его прямым наследникам обещанные города иметь в
вечном и потомственном владении. Если же Вольдемар умрет без наследников,
то царевна Ирина наследует эти города в пожизненное владение. Если же
царь, кроме городов и земель, изволит дать денежное приданое, то это — как
сказано в русском переводе условий — «честнее и славнее будет». Кроме
городов королевичу должны давать на содержание его двора, так как доходы с
городов неизвестны. Королевич будет одевать свой двор как того сам желает;
вольно ему слуг принимать из датской земли и отпускать назад».
Марселис, не теряя часу, отправился с этими условиями в Москву и по
приезде упрашивал всеми мерами, чтобы ответы на эти условия были
удовлетворительные и чтобы с ними не мешкали, а то все дело разрушится.
Мешкать в Москве на сей раз не стали, собрали думу, сразу написали
ответы и вручили их Марселису. Царь отпустил его с еще большей лаской, чем
прежде, и просил, не теряя часу, ехать в путь обратный и торопить в
Копенгагене дело.
Марселис отвечал царю, что себя не пожалеет, лишь бы сослужить службу
его царскому величеству. Действительно, он не стал отдыхать в Москве,
явился в Копенгаген раньше, чем его там ожидали, и по виду его можно было
заключить, что старания его увенчались успехом.
На первый вопрос отвечали, что королевичу и его двору в вере и законе
неволи никакой не будет, а о том, чтобы дать место для кирки, договор
будет с королевскими послами, которые приедут с графом Вольдемаром в
Москву.
На второй вопрос было объявлено безусловное согласие. На третий —
тоже с прибавкою: «Если после Вольдемара останутся наследники, то имения
графа Вольдемара в датской земле должны быть за Ириною и за ее
наследниками... Также мы, великий государь, приданое: всякой утвари и
деньгами, всего на триста тысяч рублей, — дать изволили».
По четвертому вопросу отвечали: «С назначенных городов собирается
доходу много, а если окажется мало на дворовое содержание, то мы прибавим
городов и сел».
Наконец, на пятый пункт последовало согласие и определено, чтобы
королевич взял с собою в Москву триста человек.
Все эти ответные статьи были закреплены государскою печатью.
Король, всесторонне разобрав их, решился дать свое согласие.
Марселис кинулся к королевичу Вольдемару. Тот его встретил мрачно и,
несмотря на свою всегдашнюю обходительность и ласковость, на сей раз
говорил с ним в видимом раздражении. На поздравление Марселиса и его
низкие поклоны он сказал:
— Не с чем поздравлять меня — по своей воле не поехал бы. Я
согласился ехать только потому, что боюсь рассердить короля, отца моего.
Боюсь я, что вы меня обманете и что мне в Москве худо будет. Можешь ли ты
мне поручиться, Марселис, что все будет исполнено по договору, что все
будет честно сделано?
Марселис стал уверять и клясться, что королевичу не о чем
беспокоиться, нечего тревожиться, что его ожидает в Москве самая радостная
жизнь.
— Если вам будет дурно, — говорил он, — то и мне будет дурно. Я
отвечаю своею головою.
— А какая мне польза в твоей голове, когда мне дурно будет! —
воскликнул королевич. — Видно, уж так Богу угодно, — прибавил он, — если
король и все его приближенные так решили. Много я на своем веку
постранствовал и так воспитан, что умею с людьми жить. Одна моя надежда на
доброту царя...
— И в этой надежде... ваша милость... не обманется, — поспешил
заявить Марселис. — Царь Михаил Федорович — государь большой доброты и
кротости, и если увидит ваше к себе расположение, то ничего для вас не
пожалеет. Подумайте, ведь вы будете первым человеком в обширном и могучем
государстве!
Итак, все было решено. Но надо отдать справедливость королю
Христианусу — он вовсе не приневоливал сына, он в последнюю минуту говорил
ему:
— Я решился на разлуку с тобою, Вольдемар, только в надежде на твое
счастье, если же ты хочешь остаться — оставайся.
И Вольдемар остался бы, если б как раз в эти дни не поссорился с
одной хорошенькой женщиной, с которой был очень дружен в последнее время.
Но он поссорился с нею и захотел доказать ей, что вовсе не считает себя
несчастным, от этой ссоры, что легко может обойтись без порванной дружбы и
даже совсем пренебрегает ею.
Вольдемар пренебрег даже слезами и воплями своей матери, разлукой со
всей семьей.
Он недаром говорил Марселису, что много постранствовал и привык
встречаться с новыми людьми и обращаться с ними. В нем была врожденная
жилка искателя приключений, его опять с неудержимой силой влекла
таинственная даль, в нем начинали роиться честолюбивые планы, и снова
мелькал перед ним образ неведомой царевны из сонного царства, которую он
должен пробудить к жизни, к счастью своим поцелуем.
Он быстро набирал свой штат и с двумя королевскими послами, Олафом
Пассбиргом и Стрено Билленом, отплыл из Копенгагена в середине осени.
Королевич направился в Данциг, чтобы через польские, а не шведские
владения ехать к Москве.
На пути он на некоторое время остановился в Вильне, где был встречен
с большими почестями и ласкою королем Владиславом.
В его честь дано было несколько блестящих праздников. На этих
праздниках он совсем очаровал поляков, а главное — полек, своей красотой,
ловкими манерами и знанием французского, а в особенности итальянского
языка, бывшего тогда в большой моде.
XVII
После скучного пути, во время которого единственным развлечением для
Вольдемара были беседы с Марселисом, начавшим знакомить его с русским
языком, пребывание в Вильне показалось юноше раем. Блестящий двор
Владислава, ряд празднеств, лестный прием, умильные взгляды польских
красавиц — все это вскружило голову самолюбивому и честолюбивому юноше.
Ему не хотелось выезжать из Вильны, но все же благоразумие взяло
верх, он не замешкался с отъездом и выехал в самом лучшем настроении духа,
обещая королю и придворным снова навестить их при первой возможности.
С этого дня все изменилось вокруг Вольдемара. Все неприятные
впечатления его первого приезда в Москву исчезли: все ему стало нравиться,
даже наступившая холодная, снежная зима.
Ему доставляло большое удовольствие мчаться по безбрежной белой,
ослепительно сверкавшей на солнце равнине, закутавшись в богатую соболью
шубу, обернув себе ноги выделанной, подбитой алым бархатом медвежьей
шкурой.
Покойно развалясь в просторном, удобном возке, он внимательно слушал
бесконечные рассказы Марселиса. Рассказы эти не могли не быть интересными:
хитроумный посол провел такую разнообразную жизнь, входил в сношения с
такими различными людьми, столько навидался в различных странах. Главное,
Марселис сразу попал в точку, снова заинтересовал Вольдемара до последней
степени царевной Ириной.
Он признался ему, что перед своим отъездом в Данию видел царевну.
— Я не сразу взял на себя это трудное и щекотливое поручение, —
говорил Марселис, — мог ли я за него взяться без уверенности, что не
наживу себе такого врага, как ваша милость? Вот вы считаете меня, и не без
оснований, конечно, одним из главных виновников вашего теперешнего
переселения в Москву, в каком же бы я был положении, если б невеста вам не
понравилась? Ведь вы стали бы меня во всем обвинять, вы меня возненавидели
бы!
— Почему же ты так уверен, что она должна мне понравиться? — с
живостью и сверкнув глазами спросил Вольдемар.
— Потому, что юная красота, свежая, как роза, и чистая, как лилия, не
может не пленить молодого человека с таким изящным вкусом, как ваша
милость! — важно ответил Марселис.
Вольдемар засмеялся.
— Вот как! — воскликнул он. — Свежая, как роза, и чистая, как лилия.
Господин Марселис, я не знал, что ты поэт!
— Я вовсе не поэт, но бывает такая красота, которая превращает в
поэта и самого хладнокровного человека.
И при этом зоркие глаза Марселиса пристально следили за впечатлением,
произведенным его словами на юношу.
Вольдемар почувствовал вдруг сердечное замирание. Не только образ
копенгагенской приятельницы, с которой он поссорился перед отъездом, но и
недавно пленявшие его образы польских красавиц вылетели из его памяти.
Снова, он оказался под обаянием грезы.
— Как же ты мог ее увидеть? — спрашивал он. — Я в течение более чем
двух месяцев делал всевозможные попытки, чтобы добиться этого, — и не мог.
— Очень просто, — ответил Марселис с хитрой миной и пожимая
плечами, — я подкупил одну из теремных постельниц, которая тайком провела
меня, поместила в удобном уголке, мимо которого должна была пройти
царевна. Сама же постельница — прехитрая особа — остановила царевну в двух
шагах от меня, заговорив с нею, вот я и успел не только разглядеть
красавицу, но и услышать ее голос. Признаюсь, принц, на своем веку в
разных странах видал я немало девиц прелестных, но такой еще не
приводилось видеть!.. Одним словом, вас будет пара, — прибавил он, смотря
на красивое лицо Вольдемара и не боясь, что слова его будут приняты за
грубую лесть.
Вольдемар даже и не слышал этих слов. Перед ним быстро, одна за
другою, создавались и исчезали картины будущего.
«Дикие нравы — прятать женщин, — думал он. — Я все это изменю. Я не
стану прятать царевну, пусть все любуются ее красотою...»
Ему представлялась его будущая жизнь в виде нескончаемого праздника
любви и всяких удовольствий.
Да, конечно, не станет он запирать ее в келью, эту московскую розу, и
не засядет на всю жизнь в Москве с нею. Он повезет ее в Вену, повезет в
Копенгаген, пусть все узнают, какое чудо красоты выросло и созрело для
него на диком Севере!..
В этих мечтаниях, в беседах с Марселисом короталось время. Зима
становилась все суровее и суровее. Началась вторая половина декабря.
Вольдемар переехал русскую границу, и под Псковом к нему выехали
навстречу боярин князь Юрий Сицкий и дьяк Шипулин.
При въезде в город путешественника ожидала еще более торжественная
встреча. Псковский воевода, гости и посадские лучшие люди поднесли ему
дары: хлеб-соль, два сорока соболей и сто золотых. Вольдемар стал было
отказываться от даров, но дьяк Шипулин объяснил ему, что его отказ очень
оскорбит псковичей и чтобы он этого не делал.
Князь Сицкий, по царскому указу, «королевичу Вольдемару
Христианусовичу всякое береженье и честь держал великую; здоровье его от
русских и всяких людей остерегал накрепко».
Одна только беда и случилась до Новгорода. Во время остановки в
Опочке, несмотря на всю честь и все береженье, неведомо какие люди
попортили возок королевича. Как влез он в него да поехал — и видит: у
дверец вырезан весь бархат.
В Новгороде была королевичу такая же торжественная встреча, как и в
Пскове. А при въезде его в Москву, 21 января 1644 года, московские,
голландские и английские гости и торговые люди поднесли ему хлеб и дары и
целовали ему руку...
И вот королевич у цели. Он сидит на пиру государевом. Кругом него
пьют и шумят люди, с ним приехавшие, и московские бояре. У всех
развязались языки, все веселы пьяным весельем. Датчане с московитами
пожимают друг другу руки, говорят друг другу всякие любезности, нисколько
не смущаясь тем, что не понимают друг друга... Да к чему тут и понимать
слова, когда взгляды и жесты тех так выразительны!
Веселым надо быть и королевичу, а он вдруг взял да и загрустил о
покинутой родине, об отце с матерью, о братьях и сестрах, о приятелях и
приятельницах, обо всем, что отдалено теперь от него глубокими снегами да
застывшим морем.
Однако он был не из тех людей, которые надолго отдаются грусти.
Тряхнул он кудрями, осушил залпом чару вина и принял участие в общем
веселье.
XVIII
С делом не мешкали, а потому в скором времени начались беседы датских
послов Олафа Пассбирга и Стрено Биллена с ближними царскими боярами,
назначенными для этого дела: князем Одоевским и Сицким, окольничим
Стрешневым и дьяками Львовым и Волошениновым.
На этот раз датчане должны были убедиться, что в Москве уже не желают
делать им никаких придирок и склонны соглашаться на все их требования.
Даже к самому страшному вопросу о том, чтобы в королевских грамотах имя
короля Христиана писалось выше царского имени, отнеслись иначе, чем
прежде.
На следующий день после первого «ответа» датских послов с боярами, а
именно 4 февраля, царь Михаил Федорович посетил королевича и выразил
большое удовольствие, заметив, что Вольдемар уже кое-что понимает из
русской речи и даже хоть и с трудом, но все же выговаривает много русских
слов.
Вольдемар жаловался царю на шведов, которые, нарушив договор,
вторглись в Голштинию, и говорил, что царю надо беречься шведов.
— Я напоминаю об этом великому государю, — говорил Вольдемар, — желая
ему всякого добра, так как я приехал быть с ним в родственном союзе и
готов помогать ему во всяком деле.
Царь ласково кивнул ему головою и любовно ему улыбнулся, услышав
слова эти.
— Это так, — сказал он, — что правды в шведах мало и верить им
нечего, только до сих пор мне от них задиру не бывало, и у меня со
шведским королем заключен вечный мир.
Слова эти Вольдемар перевел себе так: «Родство родством, а мешаться
тебе в дела еще рано».
Юноша понял, что действительно поторопился, но он не стал смущаться и
бойко возразил:
— Какое у вас, великий государь, со шведами дружество — разве они с
московским государством как друзья поступили? Царь Василий призвал их на
помощь, а они оказались злыми врагами.
— Верно! — произнес царь, и ему понравилось, что не только настоящие,
но и прошедшие обстоятельства, касающиеся московского государства, ведомы
королевичу.
«Из него прок будет, малый с головою!» — подумал он.
Вольдемар хотел было просить царя дозволить ему представиться
государыне царице и — что само собою подразумевалось — царевне, но он не
решился на это, боясь как-нибудь повредить себе во мнении царском своей
торопливостью.
Он стал ждать. Прошло четыре дня, и вот, вместо приглашения к царю,
случилось совсем иное.
К Вольдемару от имени патриарха Иосифа явился бывший в Швеции
резидент Дмитрий Францбеков и на вопрос Вольдемара, с чем он пожаловал,
повел такую речь:
— Великий святитель со всем священным собором сильно обрадовался, что
вас, великого государского сына, Бог привел к великому государю нашему для
сочетания законным браком с царевною Ириною Михайловной, и вам бы,
государскому сыну, с великим государем нашим, с царицею и их благородными
детьми и нами, богомольцами своими, верою соединиться.
Королевич весьма смутился и сразу пришел в негодование, но он сдержал
себя и спокойно ответил:
— Принять мне веру греческого закона никак нельзя, и ничего я не буду
делать вопреки договору, заключенному Петром Марселисом. Если Марселис
обещал на словах царю, что я переменю веру, а королю, моему отцу, и мне
того не сказал, то он солгал, обманул и за это от короля и от меня будет
наказан. Если бы я знал, что опять будет речь о вере, то я из Дании сюда
не приехал бы, и если теперь его царское величество не изволит дело делать
по статьям договора, то пусть прикажет меня отпустить назад к королю, отцу
моему, с честью.
Францбеков не смутился ничуть.
— Марселису никто не приказывал и не поручал говорить и решать дело о
вере, — сказал он. — Теперь
...Поділитися у соцмережах
